Меню
«Волшебные силы». Часть 3. Эльби Введенская

Сказка-фэнтези.
Премьера.

Премьера спектакля – всегда экзамен. Великовозрастный зритель способен критически оценить, принять, отвергнуть или обсудить то, что со сцены предлагает театр. Перед такой аудиторией ответственность театра невелика: строгие судьи все расставят по своим местам.

Но что если премьера обращена к юному зрителю? К аудитории, которая судить не хочет, но готова впитывать и воспринимать, отдавать свои сердца сказочным персонажам и волшебным мечтам?

Тогда спектакль и его участники разделяют меж собой внушительную ответственность за то, что они вложат в открытое детское сознание. На таком экзамене провал или даже просто небрежность разрушительны. Поэтому театр для детей всегда должен быть Театром.

С таким подлинным искусством знакомит зрителя И. Дмитриев, режиссер и соавтор премьеры ТЮЗа. Вне зависимости от того, сколько премий и наград уже заслужили его спектакли, он снова и снова удивляет.

Его постановка «Волшебные силы» (Асамлă Вăй) – это целая череда смелых открытий для нашей театральной сцены: новый для современной драматургии автор, необычный жанр фэнтези, дебют художника по костюмам, непривычное знаковое сценическое письмо…

Это Театр без всяких скидок «на незрелый возраст» зрителя. Возможно, сценическое действо несовершенно (спектакль как плод совместных усилий должен созреть), но, благодаря ему, зритель с самой премьеры соприкасается с настоящим современным театром. Об особенностях жанра спектакля мы уже говорили в первой статье (Размышления), о проблемах философии и культуры, затронутых режиссером, - во второй части (Приглашение к разговору).

Сегодня мы рассмотрим сценический текст и театральную полифонию данной премьеры.

Итак, режиссерский замысел не прост.

Как сохранить вековую культуру? Что помогает нам сформироваться в достойную личность? Как вернуть человеческий облик, язык, простоту и ясность гармонии с окружающим миром? – извечные вопросы. «Жизнь прожить – не поле перейти»… Где же то знание, которым мы будем руководствоваться на своем жизненном пути?

Высокий стиль диалога со зрителем задается режиссером. Насколько способен театральный ансамбль, насчитывающий более пятидесяти человек, поддержать этот диалог?

Прежде всего, хотелось бы обратиться к работе композитора. Талантливо сотканные Л.Чекушкиной музыкальные лейтмотивы помогают драматургии спектакля, подчеркивают сюжетные ходы и передают эмоциональную атмосферу происходящего. Еще немного усилий – и кажется, что эта постановка зазвучала бы настоящим музыкальным представлением, - настолько точно подобраны мелодии и ритмы, вызывающие эмоциональный отклик зала. Надеемся, театр предложит композитору продолжить работу над спектаклем.

Музыкальные реплики и сценическое развитие хорошо было бы поддержать драматургией света и звука: мы видим, какой потенциал есть у театра, как, шаг за шагом, он осваивает современное техническое оснащение. И оно необходимо для жанра фэнтези! Очевидно, что сложная режиссерская партитура рассчитана на слаженную работу всех театральных цехов (свет - А. Щукин, звук - А. Молодцыгин). Более того, для самых маленьких зрителей свет и звук – основа театрального волшебства, понятный интуитивно язык, который способен заворожить и направить внимание ребенка вслед за мыслью режиссера, какой бы сложной эта мысль ни была.

Костюмы и сценография – еще одна путеводная нить для зрителя. Они создают образ спектакля, остающийся надолго в сознании детей. И говорят мощнее слов.

Сценография Л. Комиссаровой отличается художественной лаконичностью. Каждая деталь, раз уж она появилась на сцене, значима – в лучших традициях классического театрального искусства. Ничего лишнего. Это позволяет «считывать» спектакль, не отвлекаясь на излишние бытовые подробности, и полностью погружает в бытие мысли и образа. Три старых дерева превращаются в каменного истукана (и становятся частью темницы, знаком «перевернутого», чуждого городского мира), они же оживают свежей зеленью в конце спектакля, возвращая весеннюю надежду на возрождение культуры и обновление общинно-деревенского мира.

А старая прялка, благодаря которой создается нить истории, - реплика оригинальной чувашской, что можно было встретить в каждой избе. И более от избы-дома на сцене мы ничего не увидим. И того достаточно, чтобы привнести поэзию тихих вечеров, когда жужжание веретена сопровождается неторопливыми сказками. За этой прялкой сидит то Мать, то Хĕртсурт. Важно, что нить не прерывается, веретено не останавливается, - история и традиция живут и продолжаются.

Та же прялка, всегда присутствующая на сцене, даст нам ощущение театра как дома (избы), где все мы погружаемся в уютный и безопасный мир сказки. Но сказка, которую нам рассказывают, - это сказка о пугающей реальности.

Как и положено в фэнтези, сквозь ту реальность, что представлена непосредственно, проявляются, мерцая, иные миры. Вот он, - простой мир деревенской сказки, в которой на сцену выходит простачок, и тут же мы видим его колпак (и это уже колпак юродивого, - а он-то, этот юродивый, издавна славен тем, что, к месту и не к месту, говорит неприятную правду. Потому что зрит в корень – буквально: кроме его собственных глаз, есть еще и пара глаз на колпаке). И тот же юродивый на наших глазах превращается в художника-поэта в поисках смысла и слова.

Конечно, в такой сложной сценической полифонии важнейшую роль играет костюм. М.Кошелева была встречена режиссером практически случайно в бездонном интернете. Его привлек интерес художницы к чувашской старине, в частности, к рунам. В первой части спектакля чувашская письменность, словно листва, облетает и уносится в даль буйным ветром перемен… Где же найти теперь истоки языка (письменности, культуры, традиции)?

Благодаря усилиям юродивого-немого-поэта, руны оживут и в конце спектакля оживят лица, прежде омертвленные городской обезличенностью. Потеря личности – лика – будет буквальной: представленная на сцене городская масса в масках отвратительна. Вообще, сама «маска» обыграна в спектакле в разноплановом пространстве негативной семантики: с одной стороны, как мы помним из истории мирового театра и литературы, под карнавальными масками часто прячутся влюбленные (нет сомнения в том, что Немуй и Хитрепи – пара), с другой, этот маскарад нередко обагряется кровью. Как найти свое истинное «я»? Как пробиться с настоящему «я» другого?

В спектакле свою идентичность героиня обретает благодаря особому дару – старинному чувашскому платью с чудесной вышивкой. Но режиссер и художник не идут на поводу новомодных этно-тенденций. Костюмы героев стилизованы так, чтобы в них мог проявится костюм, который можно было бы назвать и чувашским, и русским, и…- иначе говоря, «народным», принадлежащим старинной традиции. Ведь проблема потери чистых истоков родной культуры – это не только проблема чувашского края.

И это то, что волнует Немого (Д. Михайлов). Как и любознательному ребенку, как и пожилому философу, так и главному герою хочется понять, откуда мы пришли, кто и что нас окружает… можно ли говорить с птицами? а с травой? …Но, с горечью восклицает Нимуй, - «Никто ничего не знает!»

Эта сложная многоплановая роль требует от актера эмоциональной пластики наравне с пластикой тела. Она дает Д. Михайлову вырасти «из коротких штанишек» вечных тюзовских «мальчиков-девочек, ежиков-белочек». Это великолепный потенциал для оттачивания актерского мастерства. Д. Михайлову удается меняться на протяжении спектакля и шаг за шагом преобразить «Иванушку-дурачка» в мудрого поэта, слово которого меняет мир.

Преображается и его будущая невеста. Н. Полячихина (Хитрепи) владеет искусством трансляции внутреннего состояния своей героини через внешний рисунок роли. Динамика происходящих с ее героиней и мучительных, и прекрасных личностных трансформаций подчеркивается различной по стилистике пластикой, изменением тембра голоса, угасающим или вновь оживающим взглядом.

Чрезвычайно интересны работы И. Архиповой (Мать) и В. Пайгильдиной (Хĕртсурт). Первая представляет образ земной матери в заботах и трудах, образ старшего поколения, познавшего и отчаяние, и радость. И в этом отчаянии она не теряет веру, а в радости не забывает о сострадании.

Хĕртсурт – также в своем роде мать. Это поддерживающий дух-покровитель семьи, общины, деревни. Данная роль решена актрисой в эпическом ключе и впечатляет своей выдержанностью и логической завершенностью. Ее прохладные и спокойные тона замечательно оттеняют наивность Немого и внутреннюю неуверенность Хитрепи.

Несомненной удачей спектакля можно назвать пару волшебных персонажей – Змей (А.Васильев, К.Рыбаков) и Ветра (В. Свинцов). Кроме того, что нельзя не отметить оригинальность решения, которое нашел художник по костюмам, мне бы хотелось обратить внимание и на сами актерские работы.

Ветер органично и отчетливо артикулирует послание своего образа как образа силы, но, к несчастью, эта сила молодецкая направлена на разрушение. Динамичная, подвижная пластика, отличное владение энергетикой слова, - и, ближе к концу сказки, по-детски яркое желание «стать хорошим и любимым». Змей, казалось бы, повторяет ту же эмоционально-сюжетную линию, однако, делает это по-своему. Его движения несколько скованны костюмом, но он удачно обыгрывает свою двух-составность (роль исполняют сразу два актера, - это сложный ансамбль, ему еще предстоит найти свою точную партию). Змей-поезд уносит Хитрепи из родной деревни и он же, повинуясь живительному слову Нимого, возвращает всех в родные края, задавая праздничный ритм спектаклю, подчеркивая переломный момент в судьбах героев.

Есть в спектакле и небольшие, но хорошо проработанные, выпуклые образы Солдата и Халам-Балама. Первый (Н. Дмитриев), благодаря своему актерскому мастерству и согласно сценическому замыслу, становится на какое-то время центральной фигурой развития сюжета с политическими аллюзиями, переживая, следом, преображение и рождение нового «человеческого» образа.

В. Павлов (Халам-Балам) – проходит тот же путь, отвергая рогатый облик каменного идола и с облегчением и покаянием возвращаясь к простым и живительным человеческим отношениям.

Нельзя не отметить массовые сцены (правда, хотелось бы, чтобы они были, по возможности, действительно «массовыми»). Их в спектакле несколько и все они, по замыслу режиссера, значимы. Несмотря на то, что некоторые из них служат лишь фоном – этот фон живой и говорящий о многом. В сцене урагана группа людей в глубине сцены служит иллюстрацией ужасающих бедствий, принесенных временем. Их уносит ветром, шатает-мотает. В конце концов, обессиленные, они, похожие на бездомных беженцев, устраиваются на ночлег прямо там, где их застает закат. Но находят в себе силы снова подняться, вспомнить древние обряды, чтобы продолжать жить.

Сцены горожан, где их не интересует ничего, кроме ням-ням, пи-пи и коп-коп, а иногда и хабаба – страшны своей узнаваемостью.

Что случилось с нашим поколением, которое более ничто не трогает? Ничто не трогает, кроме «хлеба и зрелищ»?

Главной героине помогает опомниться от морока ветреного времени вышитое старинное национальное платье – дар матери. Главному герою придает сил и мудрости древняя книга предков дар духа деревни.

Так в сказке. Но будем ли мы в силах принять дары народной культуры?

Сможем ли мы снова оценить (как это все-таки происходит в финальной сцене спектакля со всеми персонажами) аромат свежей листвы, доброе слово матери, радость взаимопонимания в большой семье? Сможем ли раскрыть сердце древней мудрости сказаний и не опасаться ветра неизбежных перемен? Удастся ли нам в этом бесконечно меняющемся мире сохранить живое тепло души, языка, культуры и традиции?

Премьера спектакля – всегда экзамен. Не только для театра, но и для зрителя. Будет ли способен зритель прочесть завещание режиссера?

написать комментарий
*Имя *e-mail
 
Защита от автоматического заполнения
CAPTCHA
обновить изображение
Введите слово с картинки*: